Mirra_1984

В 1996 году гремела история, которую можно условно назвать "Список Оруэлла". Не хотелось об этом вспоминать, однако в ответ на  мой предыдущий пост Илья прислал ссылку, в которой эта история обсасывается по-новой.  Еще тогда Поэль Карп ответил очень хорошей статьей "Недостоверное опознание". Поскольку статья Карпа в Интернете отсутствует, а на orwell.ru она так и не попала, хочу ее разместить здесь. И под "кат" прятать не буду. Я очень благодарна П. Карпу, что он написал ее, тем более, что находясь в Англии, он имел возможность ознакомиться с документами в оригинале. Комментировать не хочется, поскольку и так все ясно.
(Кстати, в России вышла только одна статья к 105-летию - статья В. Новодворской в "Новом времени" - я только сегодня ей обзавелась, за что хочу отдельно поблагодарить сотрудника отдела распространения редакции, который мне подарил журнал. 
Братья и сестры  / Валерия Новодворская // The New Times.  - М., 2007. - № 25 (23 июня). - С. 64. - Режим доступа: http://newtimes.ru/magazine/2008/issue071/doc-53301.html )

 Карп, Поэль Меерович. Недостоверное опознание : и в полемике не следует белое называть черным / Поэль Карп // Литературная газета. - М., 1996. - 21 августа (№ 34). - С. 14. - [Карп Поэль Меерович (род. 1925-08-31, Киев) -- поэт, переводчик, публицист, критик, балетовед. Окончил исторический факультет Московского университета (1949). Кандидат искусствоведения (1973).]

Люди моего поколения хорошо знают, что такое "стукач". Слишком часто приходилось гадать, кто стукач, штатный или внештатный, добровольный или вынужденный. Ведомство, содержащее стукачей, знало, какова их репутация, и когда уже не всех инакомыслящих изымали из общества, не гнушалось пустить слушок: “Иванов -- стукач!” -- предостерегая окружающих от доверия инакомыслящему. Подобные слухи пускали чуть не о Солженицыне. “Работа” реальных стукачей от этого не страдала. Разоблачить их могли только прямые доказательства. Конечно, каждый полагался на собственные ощущения, но обличать по одним ощущениям остерегались. А ныне свободная печать, не сообразуясь не то что с моралью, но и с фактами, винит в стукачестве Джорджа Оруэлла, обессмертившего себя изображением электронного стукача -- телескрина и, быть может, самым глубоким пониманием влияния стукачества на общество.

В Англии рассекретили очередную порцию бумаг и среди них письмо Оруэлла к Селии Кёруан, сотруднице информационно-исследовательского отдела британского МИДа. Она просила писателя, с которым была дружна, порекомендовать людей, способных вести идейную борьбу с агрессивным коммунизмом, пагубность которого в Британии осознали хоть и не сразу после войны и фултоновской речи Черчилля, но задолго до того, как Борис Николаевич Ельцин вышел из партии.

Оруэлл не только дал несколько рекомендаций, но и предостерег от обращения к людям, на его взгляд, к такой борьбе непригодным ввиду их коммунистических симпатий. Для себя он вел список прокоммунистических авторов, поскольку активно выступал против них в печати, и не исключено, хоть подтверждения того и нет, что он познакомил с этим списком Селию.

Британские газеты развернули полемику. Правые заявляли, что всегда считали Оруэлла патриотом. Левые осуждали его контакт с правительством, заметим, с левым, социалистическим правительством Клемента Эттли. Не вступился за писателя даже Майкл Фут, сам позднее член социалистического правительства. Иных социалистов все еще шокирует антикоммунистическая, антисталинистская позиция Оруэлла. Они и сегодня не осознали, что такое советский строй, и не видят, что под левыми лозунгами он был на деле крайне правым, отчего воистину левый демократ Оруэлл и стал его противником. На это закрывают глаза и у нас, не случайно российская печать еще резче британской и куда единодушней обрушилась на писателя, без обиняков объявив его стукачом. Стоит задуматься и об обоснованности обвинения, и о его побудительных причинах.

В Англии с ее культом частной жизни одна из первых добродетелей -- недоносительство. Трудно предположить, что о тайном занятии знаменитой пятерки советских шпионов в самом сердце британской разведки не догадывался никто из их знакомых. Но никто не донес. Один из пятерых так и остался неразоблаченным и поныне неизвестен, а чтимый у нас Ким Филби смог заблаговременно сбежать в СССР. Не то чтобы промолчавшие разделяли их взгляды, но британский джентльмен не считает возможным информировать государство о том, что он узнал или ему доверили частным образом. Как говорил в подобном случае Достоевский: “Разве это мое дело? Это дело полиции”. Быть стукачом, сексотом, осведомителем, шпионом, то есть информируя свое или чужое государство, делать публичным то, что стало тебе известно как частному лицу, конечно, недостойно. Но это не значит, что сопротивляться такому можно тоже только недостойными методами. Достойнее всего открыто демонстрировать, сколь дурны цели, ради которых применяются и к которым ведут недостойные средства. Именно это неустанно делал Оруэлл. И вот его, да еще на фоне нашего опыта, объявляют стукачом и сексотом!

Британское правовое сознание опирается не на всеобщие правила, а на анализы конкретных случаев. У Оруэлла как добрые, так и дурные впечатления от других авторов складывались прежде всего на основании их публичной профессиональной деятельности. Не то чтобы кто-то из отрицательно рекомендованных доверительно признавался Оруэллу в приверженности коммунизму. А во-вторых, о прокоммунистических настроениях таких авторов Оруэлл говорил не только служившей в МИДе приятельнице, но и в открытой печати. Не будь его уже к тому времени в живых (он умер менее чем год спустя), понять, кого бы он рекомендовал, а кого нет, можно было бы по его печатным выступлениям. И ведь после публикации, скажем, блестящей статьи “Уэллс, Гитлер и Всемирное государство” никаких обвинений в стукачестве не последовало, хотя писатель прямо говорил о политическом смысле выступлений выдающегося коллеги, призывавшего не придавать значения деятельности Гитлера.

Коммунистическая партия, требующая смены общественного строя, действовала в Англии легально, члены ее регулярно баллотировались, а иногда и избирались в парламент и никакому наказанию не подлежали, в то время как у нас сама принадлежность к какой-либо партии, кроме правящей, была уголовно наказуема. К тому же у нас, опять же в отличие от Англии, архивы, за вычетом бакатинского мгновения, и через 50 лет не слишком-то рассекречиваются. Можно ли, отвлекаясь от всего этого, делать вид, что назвать человека по его опять же открытым выступлениям коммунистом -- совершенно то же самое, что у нас тогда назвать человека антикоммунистом?

Почему, однако, с такой яростью кинулись у нас клеймить писателя за банальную, в сущности, мысль, что сторонников коммунизма не стоит привлекать к критике коммунизма? Речь-то шла исключительно об этом! Никто ведь не удивляется, что профашистски настроенного человека не просят разоблачать фашизм. Не секрет, что Бернард Шоу, входивший в оруэлловский список, открыто заявлял, что диктатура Муссолини намного превосходит демократию, как она применяется в Англии. Неужто напомнивший об этом, пусть даже Отделу пропаганды ЦК КПСС, становился тем самым стукачом? Шоу приветствовал и то, что в России не допускалось существования других партий, кроме коммунистической. Неужто сказать об этом означало бы настучать на выдающегося драматурга? Предвзятость подобных наветов на Оруэлла ощутима уже в лексике опубликованного сообщения из Лондона.

Писатель имел дело с департаментом МИДа, созданным для контрпропаганды, но не с разведкой или контрразведкой, занятыми отнюдь не идейными спорами. Тем не менее приглашение МИДом писателей и публицистов для ведения идейной борьбы называют “вербовкой агентов”. А Селию Кёруан именуют даже “офицером Форин офиса”. Собственный корреспондент в Лондоне наверняка прекрасно знает, что значение слова “офицер” в английском языке несопоставимо шире, чем в русском, что там оно означает прежде всего “сотрудник”, “служащий”, “чиновник”. К примеру, clerical officer -- это секретарь духовной консистории и к разведке не причастен. Чтобы вышло пострашней, слова “форин офис” даны без перевода, хоть не все читатели знают, что это МИД, а со словом “офицер” не вполне сознают, что Селия Кёруан, если говорить по-русски, всего лишь “сотрудница Министерства иностранных дел”. А далее она именуется уже просто “разведчицей”. Но ведь то, что дипломатия и разведка порой пересекаются, не значит, что любого сотрудника МИДа можно назвать разведчиком. Е.М. Примакова, видимо, можно, поскольку он прежде официально возглавлял разведку, но назвав так покойного А.А. Громыко, можно было получить судебный иск за клевету. И уж совсем странно именовать "разведчиком" человека, выступающего с критическими статьями о порядках в какой-нибудь стране, или сотрудника редакции, такие статьи собирающего для публикации. Краски нарочито сгущаются. А зачем?

Как многим в ту пору, наступление тоталитаризма казалось Оруэллу неизбежным. Он думал, что времена либерального капитализма навсегда миновали и неотвратима централизация экономики, которая, как он понял раньше многих, ликвидирует не только свободу хозяйственной деятельности, но и свободу мысли. Писатель, однако, верил в способность мысли и, в частности, способность литературы выстоять и главной надеждой этого считал личные усилия, личную стойкость человека. Его великий роман впечатляет удивительно точным описанием не только неведомого ему тоталитарного государства, но и духовного сопротивления героя его диктату. Герой потерпел поражение, он “полюбил Большого брата”. Но поражение героя зовет читателя продолжать сопротивление.

Хорошо знакомая нам тоталитарная реальность все же не до конца смогла укротить мысль. Мы знаем имена героев сопротивления. Советские граждане шли в ГУЛАГ -- а шел туда каждый десятый, если не больше, -- преимущественно невиновными и в практическом, и в юридическом смысле, но нередко согрешившими в мыслях своих, то есть потому, что их мысль, даже и не враждебная режиму, на миг оказывалась независимой. Различия в отношении к Большому брату, даже не высказываемые вслух, и вне зоны определяли жизнь советских граждан, в том числе и девятнадцати миллионов коммунистов. Открытое обозначение тех различий как раз и должно бы стать опорой демократического преображения страны.

Но все чаще звучит другое: все мы оттуда, все одинаковы, все отмечены печатью тоталитарности и надо нас, как Моисей свой народ, сорок лет водить по пустыне, прежде чем начнется новая жизнь. Но мы семьдесят с лишним лет как раз и ходили по безморальной пустыне и вышли из нее разными, не по формальным приметам, а по своему отношению к Большому брату. А нам внушают, что даже Джордж Оруэлл, объяснивший миллионам, где расходятся человек и государство, был не что иное, как стукач, такой же, как все. То есть нет разницы меж тем, кто зорко разглядел, как под манящими социалистическими идеями ворочается чудище тоталитаризма, и тем, кто в нужное время вступил в партию и в нужное из нее выходил. Это уже не просто клевета на отдельного человека, пусть даже большого писателя. Это новая попытка навязать нам унитарное сознание: чего там глядеть, кто опять ворует, опять убивает, -- все мы одним миром мазаны! Но духовное оздоровление, в котором нуждается страна, начинается с освобождения от этой большой лжи, с осознания различия меж ложью и правдой, меж достойным и недостойным и более всего с освобождения от любви к Большому брату, зовут его Сталин, Брежнев, Ельцин, Зюганов или как там еще.

Не все, что виделось Оруэллу в мрачном 1949 году, подтвердилось. Он думал, к примеру, что Китай окажется среди стран, где уцелеет свободная мысль, а в том же 1949 возникла Китайская народная Республика, по части тоталитаризма сразу начавшая догонять и перегонять и Россию, и Германию. Оруэллу казалось, что централизация хозяйства неизбежна, а ныне мир уже бросился в другую крайность: Фрэнсис Фукуяма уверяет, что либерализм навсегда победил в мировом масштабе и тоталитаризм не страшен. Нас опять толкают к иллюзиям Уэллса, и мы опять нуждаемся в правоте Оруэлла. Мысль движется не только вперед. Мнения меняются. Думать, как Оруэлл, необязательно. Полемика неизбежна, без нее нет жизни. Но соблюдать правила полемики и не называть белое черным -- первый долг свободной печати. Не соблюдая его, она уже этим демонстрирует, что несвободна.

1996 г.